Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

marburg

"Июльский дождь"

Ты помнишь старый фильм "Июльский дождь",
В котором ничего не происходит?
Сюжета нет, ты ничего не ждёшь,
О чём-то говорят, бесцельно бродят.

Час сорок без начала и конца,
Но смотрится не отрывая взгляда -
Всего лишь выражения лица,
И ни к чему событий анфилада.

А если и случится иногда,
Что нас на время всё же отвлекает
Досадный выбор между "Нет" и "Да",
Так это жизнь. Она напоминает.

2017

Автор - Алекс Винокур, ОТСЮДА



На самом деле, конечно, там многое именно происходит, но именно происходит что так, как сама жизнь - по чуть-чуть, намёками, сменой настроений, оттенков света...
-  и Москва, та Москва, в которой чувствую я мог бы  в охотку жить (не эта, сфабрикованная, где жить приходится), - посмотрел только что наконец "Июльский дождь" сразу и целиком..

"отныне долгая счастливая жизнь каждому из нас"  (разумеется, песня Егора совсем не о том)

7090269_1837499

Из старых заметок

Мимолётное. Люди, считающие набоковскую "Лолиту" романом о педофилии, напоминают мне ковбоев из фильма "Человек с бульвара Капуцинов", которые палят из всех подручных стволов в увиденный на экране поезд.

(no subject)

Смотрю понемногу, урывками, фильм "Айка". Чтобы сказать о впечатлениях, слово "нравится" не подходит... (может ли такой фильм вообще "нравиться", как нравятся скажем любимые фильмы)... Но вот я где-то прочитал, что сценаристу Сергею  Дворцевому нужно за него памятник поставить. Вот, это точно: памятник ему за эту работу. 
kimono

Shannon Wright

Absolutely fell in love with her music and aesthetics





Шэннон Райт  написала музыку к  французскому фильму "На краю света", мощному фильму об одержимости и войне и безнадёжности, и когда я его досмотрел, музыка ещё долго потом не отпускала, удердивая в это состоянии, посредством которого через фильм "что-то" просвечивает  -я нашёл сразу же в сети композитора, и это была её вещь, написанная вместе с Ван Тирсеном -как потом оказалось, из саундтрека "Антихриста" Ларса фон Триера.
kimono

GESAMTKUNSTWERK 2020

Со стороны довольно интересно наблюдать аспекты полемики вокруг "Дау" Ильи Хржановского. Эту полемику я вижу как сцену конфликта поколений. Очевидно,"Дау" был задуман как Gesamtkunstwerk, целостное и тотальное произведение искусства, создаваемое супертворцом, - уже даж и не просто художником или режиссёром. но суперхудожником, суперрежисёром, Künstler'ом.
Десять лет фильм снимался в окружении собственного мифа о том что там (в Харькове) создан свой особый мир, где творится ни на что не похожее что-то такое особое. И да, Хржановский с блеском воплотил этот романтический образ Künstler'а, и продолжает его воплощать с каждым интервью.
И вот теперь, я вижу в обсуждениях в Берлине показов части этого проекта (фильмов, смонтированных из некоего большого суперфильма, который физически никто в состоянии увидеть, т.к. это имея дело с Gesamtkunstwerk возможно только sub specie aeternitatis) расслоение по поводу маленького но ончень неудобного вопроса: когда в кадре кого-то "по-настоящему" избивают и насилуют... это всё ещё кино или уже нет, это уже что-то другое? Одну группу диспутантов приводит в ярость или же смешит (в зависимости от темперамента) сама постановка вопроса: какая разница, посмотрите на результат! - и при этом есть конвенция, что Künstler'у в общем-то можно всё, т.е. вообще всё, на то он (это всегда "он") и Künstler, т.е. сверхчеловек, создающий абсолютное искусство т.е. шедевр, и тем самым максимально воплощающий свою творческую свободу.
По сравнению с тем, что в России наконец создан свой Gesamtkunstwerk, что свободное творчество российского кинорежиссёра в качестве такового признано "там", и этим нельзя не гордиться, -по сравнению с этим, вопрос о том, какую меру насилия Künstler может использовать при создании шедевра и может ли, кажется каким-то неуместным; потому что в конце концов, совершенно не в этом дело (логика такая: ну, в итоге все же живы? жалоб нет? ну и хорошо, ну и всё, значит!). Для другой стороны, именно в этом и дело. Конвенция, что при создании Gesamtkunstwerk'а неизбежно применение необычных средств, для этой стороны совсем не самоочевидна. В их мире "гениальность" и величие сами по себе уже являются не антропологическим, но социально-эпистемологическим фактом. Наоборот, эта сторона готова всё время возвращаться к тому вопросу, на который Хржановский отвечает крайне уклончиво: так что же там на съемках на самом деле происходило? Насиловали или нет, били или нет?... - Они десакрализуют Gesamtkunstwerk, показывая, чем он является для Künstler'а и его аудитории: лицензией "делать это". Ибо "это" -для искусства. А Gesamtkunstwerk по определению и есть высшая форма искусства.Что "это"? -Видимо, для каждого своё: для Вагнера "этим" было доведение слушателя до крайней степени изнурения, а в "Дау" это, как пишут, гендерное насилие.
И тут мы видим прямо-таки поколенческий и цивилизационный излом: за десятилетие, пока Хржановский снимал свой фильм, появились новые способы говорить о насилии, и сама сцена, к выходу на которую он так долго готовился, не очень заметно но неотвратимо поменялась. Произносятся вопросы, которые десять лет назад и вовсе не возникли бы (здесь, в России). У истории, или того кто за ней стоит, иногда очень странное чувство юмора.
(Разумеется, я ни слова здесь не написал о самом фильме, или фильмах, которых не видел -только о разговорах в интернетах, о разговорах).

(no subject)

Зачем фестивали и киностудии собирают гендерную статистику?

  - объясняют на независимом сайте кинорецензий и анализа киноиндустрии kimkibabaduk
Который я теперь иногда с интересом просматриваю,
чего и всем желаю

О новом фильме "1917": предел реализма

Моя колонка про фильм "1917".

Главное, что я хотел сказать:  в фильме не удалось передать телесность участникво той окопной войны, самое главное: усталость. Фильм реконструирует военную форму и военный пейзаж. Но не то, как они себя там ощущают. Невер что это невозможно сыграть: сыграть можно всё; думаю, такой задачи не ставилось. Почему?...


"После этой действительно прекрасной экскурсии по виртуальному музею «что мы знаем и помним о Восточном фронте Великой войны» остается вопрос, хотел ли Сэм Мендес рассказать что-то еще, кроме «как это было». По моему ощущению, вряд ли. Главный персонаж, непотопляемый капрал Скофилд, выиграл свой забег, доставил донесение, и вот он сидит под деревом в высокой траве и вспоминает семью. Тут вся история заканчивается, можно выдохнуть и расслабиться. Пффф! И всё. Тут история заканчивается полностью, и когда фильм отпускает, вдруг возникает вопрос, зачем было все это захватывающее зрелище (ну, кроме общеполезного экскурса в истории Великой войны). В каком-то труднообъяснимом в двух словах смысле получился фильм «ни о чем».

"Интересно, что в этом фильме виден, видимо, реально доступный для такого «реализма» предел реализма. Это передача специфического телесного опыта долговременного изнурительного напряжения. В последних сценах Скофилд, который почти сутки полз, бежал, тонул в реке, убил несколько человек (одного — руками задушив), у которого умер на руках друг, который почти ничего не ел и не пил, явно получил сотрясение мозга и с предельным напряжением сил пробежал под взрывами полкилометра, выглядит как парень, который только что с предельным напряжением сил пробежал полкилометра…"

(no subject)

Посмотрев трейлер грядущего фильма "Ржев", перечитываю Яна Сатуновского. Там, в кино, судя по трейлеру, - много стрельбы из ППШ, приказов с истерическим интонациями и крестов прямо в центре кадра.
И вот фронтовик Ян Сатуновский о том же самом

* * *

Как я их всех люблю
(и их всех убьют).
Всех –
командиров рот
"Ро-та, вперед, за Ро-о..."
(одеревенеет рот).
Этих. В земле.
"Слышь, Ванька, живой?"
"Замлел."
"За мной, живей, е́!"
Все мы смертники.
Всем
артподготовка в 6,
смерть в 7.

1942

* * *

Сейчас, не очень далеко от нас,
идет такое дикое кровопролитье,
что мы не смотрим друг другу в глаза.
У всех – геморроидальный цвет лица.
Глотают соду интенданты.
Трезвеют лейтенанты.
И все молчат.
Всё
утро
било,
а сейчас –
всё
смолкло.
Молча,
разиня рот,
облившись потом,
молча
пошла, пошла, пошла пехота,
пошла, родимая...

1944


* * *

В подлом, бессовестном бою –
– Сдаешься? – не сдаюсь! –
– сдаешься? – не сдаюсь!
Не охнув,
со дна встаю.

А, так не сдаешься? Так –
та́к? Со дна встаешь? С одра –
встаешь?
И хрясь, и два,
не в хрящ, так в грязь.

Оглохнув, со дна встаю.

– По́ уху его, в висок, под вздох,
под вздо́шинку. Ну, что, готов?
Испекся?
Со дна встаю.
Сдаешься? Не сдаюсь.
Сдаешься? Не сдаюсь.
Задо́хшись,
со дна встаю.
Солдат. В строю.


* * *

Сашка Попов, перед самой войной окончивший
Госуниверситет, и как раз 22 июня
зарегистрировавшийся с Люсей Лапидус –
о ком же еще
мне вспоминать, как не о тебе? Стою ли
я – возле нашего общежития –
представляю то, прежнее время.
В парк захожу – сколько раз мы бывали с тобой на Днепре!
Еду на Че́челевку, и вижу –
в толпе обреченных евреев
об руку с Люськой
ты, русский! –
идешь на расстрел,
Сашка Попов...

1946, Днепропетровск


* * *

Осень-то, ёхсина мать,
как говаривал Ваня Бати́щев,
младший сержант,
родом из глухомани сибирской,

павший в бою
за свободу Чехословакии.
Осень-то, ю́-маю́,
все деревья в желтой иллюминации.

1946

В Википедии написано: "«Ржев» изначально позиционировался как «предельно честный, правдивый фильм о войне». В нём нет ни одной женской роли." Такое вот сочетание характеристик. Видимо. под "честностью" подразумевается натурализм, а женских ролей нет, потому что женская роль в такого рода фильме может быть только одна: смутный объект желания основных персонажей - мужчин.
kimono

"Я ПРИШЁЛ ДАТЬ ВАМ ВОЛЮ"

Неснятый Василием Макаровичем Шукшиным фильм "Я пришёл дать вам волю" о Степане Разине должен был бы показать мощного и убедительного бунтаря. Это тип, совершенно отсутствовавший в советском кино (и почти что отсутствующий в постсоветском тоже). Шукшин шёл к нему всю жизнь, и сними он такой фильм, это было бы общественное Событие.
Его Степан Разин собирает силы Земли против государства как машины территориализации и экспроприации. Роман, кстати, вполне заслуживает специального делёзианского анализа. Разин у Шукшина - это вполне совершенный шмиттовский Партизан, причём Шукшин подробно показывает, как тот вызревает в такого партизана из удачливого предводителя пиратской бригады. Ничего подобного в советском кино не было. Возможно, такое мог бы снять только человек с его жизнью за плечами - с сиротством в почти уничтоженной репрессиями деревне, потом отчаянным бегством из неё, абсолютно заслуженным успехом, вырванным у тех, кого Шукшин вполне осознанно презирал...
Вот это был бы фильм!.. но Шукшин не успел - умер, и остался только роман. Роман о несостоявшейся русской деколонизации.

"Видел Степан, но как-то неясно: взросла на русской земле некая большая темная сила — это притом не Иван Прозоровский, не Семен Львов, не старик митрополит — это как-то не они, а нечто более зловещее, не царь даже, не его стрельцы — они люди, людей ли бояться?.. Но когда днем Степан заглядывал в лица новгородским, псковским мужикам, он видел в глазах их тусклый отблеск страшной беды. Оттуда, откуда они бежали, черной тенью во все небо наползала всеобщая беда. Что это за сила такая, могучая, злая, мужики и сами тоже не могли понять. Говорили, что очутились в долгах неоплатных, в кабале… Но это понять можно. Сила же та оставалась неясной, огромной, неотвратимой, а что она такое? — не могли понять. И это разжигало Степана, томило, приводило в ярость. Короче всего его ярость влагалась в слово — «бояре». Но когда сам же он хотел вдуматься — бояре ли? — понимал: тут как-то не совсем и бояре. Никакого отдельного боярина он не ненавидел той последней искупительной ненавистью, даже Долгорукого, который брата повесил, даже его, какой ненавидел ту гибельную силу, которая маячила с Руси. Боярина Долгорукого он зашиб бы при случае, но от этого не пришел бы покой, нет. Пока есть там эта сила, тут покоя не будет, это Степан понимал сердцем. Он говорил — «бояре», и его понимали, и хватит. Хватит и этого. Они, собаки, во многом и многом виноваты: стыд потеряли, свирепеют от жадности… Но не они та сила.
Та сила, которую мужики не могли осознать и назвать словом, называлась — ГОСУДАРСТВО."

"Нет, не зря Степан Тимофеич так люто ненавидел бумаги: вот «заговорили» они, и угроза зримая уже собиралась на него. Там, на Волге, надо орать, рубить головы, брать города, проливать кровь… Здесь, в Москве, надо умело и вовремя поспешить с бумагами, — и поднимется сила, которая выйдет и согнет силу тех, на Волге… Государство к тому времени уже вовлекло человека в свой тяжелый, медленный, безысходный круг; бумага, как змея, обрела парализующую силу. Указы. Грамоты. Списки… О, как страшны они! Если вообразить, что те бумаги, которые жег Разин на площади в Астрахани, кричали голосами, стонали, бормотали проклятья, молили пощады себе, то эти, московские, восстали жестоко мстить, но «говорили» спокойно, со знанием дела. Ничто так не страшно было на Руси, как госпожа Бумага. Одних она делала сильными, других — слабыми, беспомощными."